Главная » Женские штучки » Вероника Долина: Не хочу быть слишком взрослой

Вероника Долина: Не хочу быть слишком взрослой

Героиня этой публикации – представитель того круга творческой интеллигенции, о котором принято говорить с придыханием: она поэт. Даже не так – Поэт. Уникальный стиль, сильные, лиричные стихи, и чарующий голос – это штрихи к портрету Вероники Долиной.

Она начала писать в 15 лет, тогда же взяла в руки гитару, которая служит ей верным аккомпанементом по сей день. Мы беседуем с Вероникой Аркадьевной о судьбе поэта в 21 веке, зрителях, которых она видит на концертах в Париже и Нью-Йорке и воспитании детей.

Вероника Долина: Не хочу быть слишком взрослой

Первый вопрос связан с самым распространенным, удобным и динамично развивающимся средством коммуникации. Мы с вами до этого интервью общались по интернету, и у вас довольно активно обновляемый сайт.

Какие у вас отношения с интернетом?

— Были раньше довольно прохладные, пока год назад я не подружилась с Facebook. Но вообще эти отношения у нас с интернетом не очень тесные.

Я же только ручник-мануфактурщик, я руками все делаю, руками – стихи, руками – музыку, руками –исполнение, руками – добывание пропитания, и все это уже много-много лет. В интернет мне надо было угораздиться, как-то угнездиться, но постепенно в прошлом году как-то получилось больше, чем прежде.

Сейчас дружу.

— Вы общаетесь с поклонниками онлайн?

— Минимально. Конечно, это случается, ведь Facebook – открытая система, но – минимально.

— Вам комфортно в этом виртуальном пространстве?

— Комфортно. Оно для меня не виртуальное.

Я вижу и чувствую живых людей, пусть живущих иногда отдаленно или очень отдаленно, но это для меня в порядке вещей. Я всю жизнь, всю свою световую жизнь, живу среди людей.

Так что для меня это виртуальное – оно для меня пустяковое. Это анимация относительно реального кино.

Я всю жизнь провела в реальном кино, в больших перемещениях и в больших контактах с людьми. Конечно, я подружилась. Жизнь минимизировалась.

Сейчас и возраст, и прочие какие-то вещи, которые укротили какие-то мои многие порывы. Таким образом, они меня и подружили с интернетом.

Остаточные порывы.

— То есть вы какую-то часть контактов перенесли?

— Большую. Львиную долю.

— Вы действительно очень масштабно гастролируете – на разных континентах. Что вам дают эти далекие поездки как исполнителю?

— Мое пропитание, во-первых. Я очень привыкла к этому образу жизни, образу себя в пространстве.

Свои физические силы… Я как бы принуждена в соответствии с этим так поступать. Я немножко механизм для такого образа жизни. К тому же к этому прилагаются некие впечатления.

И до впечатлений я сейчас, например, намного более охоча, чем прежде, – до впечатлений, до красивой местности и своеобразного музея. Прежде я была более закрыта для этого, но уже лет 10-15 как уже стала взрослее. А с людьми, наоборот, все меньше стала общаться.

В поездках мои человеческие впечатления сейчас гораздо более сокровенные и точечные, чем были, а когда-то воспринимались широким разбросом.

— Скажите, какую публику вы видите в Германии, например, или в Америке?

— Эмигрантская преимущественно публика. Ты ездишь как миссионер с посещением своих колонистов. Это твоя колония в городе X, Y, Z, ты видишь свою публику ровно ту, которая собиралась когда-то в Москве и Питере, Минске и Киеве.

А ныне она в Кельне, Дюссельдорфе, Берлине или Лейпциге, например. Это все та же моя узнаваемая публика. Иногда она приезжает сюда с детьми и внуками.

Это уже примерно четвертое поколение своей публики, которое я живьем наблюдаю, начав выступать в году, хотя бы 74-м, каком-то. Уже много лет существования моего на людях.

Конечно, сменились поколения. Да, иногда люди везут с собой своих тех, кто помладше.

Бывает.

— Как младшая публика реагирует на ваши песни?

— Примерно так же, как старшая, хотя это бывает и иноязычная публика, и разная, но это все зависит от генетики. Если молодой человек, – даже девочки 30 лет, не говоря уже о 13- и 3-летних, – хоть немножко сбрызнуты какими-то близкими нам животворными соками, то мы понимаем друг друга без труда.

— А какие это животворные соки?

— О! Это обыкновенные приоритеты культурного человека. Это много независимости.

Это борьба за становление себя. Это европейские либеральные ценности.

Это права человека, и наконец, просто хорошие стихи и много, очень много… личной человеческой жизни. Таких людей довольно много.

Мы с ними быстро и легко обо всем договариваемся.

— Как, по-вашему, сегодняшняя реальность способствует воспитанию вот именно такого культурного уровня?

— Нет, не способствует, но мы боремся. Мы мини-мини-меньшинство, но я к этому привыкла. Я и была мини-меньшинство, я закалилась в этом.

И моя такая рукодельная жизнь, которая есть, меня не убедила в том, что я бессмысленна и бесполезна. Нет, я до сих пор вижу свою жизнь как довольно осмысленно и не без пользы протекающую.

Значит, пусть это будет малюсенькое меньшинство людей, все равно, сколько ни есть, всё моё.

— А вы ощущаете свой вклад в этот культурный код, который у всех интеллигентных людей?

— Мне сложно так вам отвечать в этих же терминах, но я работаю внутри этого потока, конечно.

— Что есть ваше творчество? Есть в нем какая-то миссия?

— Я же просто рукодельник, я же просто делаю стихи. Они насколько-то востребованны, это меня, конечно, в хорошую минуту немножко возбуждает, в среднюю минуту тоже стимулирует, а в плохую минуту вытаскивает из… из невидимой могилы, понимаете, это сколько-нибудь востребованность, конечно.

Значит, я участник чего бы то ни было, какого-то марафона.

— На что похож процесс написания стихов?

— Не знаю, как рассказать это. Это очень просто. Но внутри какой-то… Неважно, внутри или снаружи – но работает импульс.

Ты являешься таким небольшим приемником, как говорят, ресивером, тюнером. Ты – тюнер, у тебя должны быть хоть какие-то приемные устройства, и всё.

Ты хоть чуть-чуть принимаешь, чуть-чуть обрабатываешь, вот уже и передаешь сигнал.

— То есть вы не воспринимаете это как лично свой голос?

— Только в некоторой степени. Конечно, это мой личный голос, но некоторое улавливание определенных волн совершенно необходимо.

— Как вы справляетесь с состоянием, когда стихи не идут?

— Практически не испытываю таких состояний всю свою жизнь. Я – человек, не знающий расслабленности, отдыха, я почти не отпускаю вожжи себя самой, я всегда держу себя в узде и в вожжах.

Не то, чтобы я в вечном напряжении, но в какой-то упряжи.

— Как вы от этого состояния постоянной упряжи отдыхать?

— Почти никак. На это тут есть свои обстоятельства.

К нему привыкаешь, как к специальному оборудованию, вот и все.

— Вы ощущаете обязанность писать стихи и петь?

— Не обязательно, чтобы это звучало в таких словах, но кое-какие обязательства перед живой природой и перед очень скромно представленным мною, как я это сегодня сказала пару раз, миром прекрасного, который завелся чудом вот тут, на этой территории, связанной с русским языком, да, я себя чувствую внутри этого обязанной работать, если нужно.

Вероника Долина: Не хочу быть слишком взрослой

— Чем отличается написание просто стихов и стихов к песням?

— Немножко другая просодия, немножко другой процесс эмоциональный чувственный процесс – тоже чуть-чуть другой. Песню я по сей день считаю чуть более естественным, а стихи чуть более усушенным продуктом такого человеческого рифмованного потока речи. Но и то, и другое мне чрезвычайно близко, легко.

Я очень люблю заниматься и тем, и другим. К тому же, и твоя сиюминутная реальность резко преобразуется от этого, преобразуется, просто вылепливается под руками.

И твоя, такая пролонгированная реальность на неделю, возможно, на полгода – как пропишешь, как поработаешь, такую реальность и получишь.

— Как будто бы стихи программируют будущее?

— Ну, конечно. Более чем.

А также прошлое. Так же и себя самоё.

Так же твоих близких, конечно.

— Как это выражается? В пророчестве?

— Нет. Нет-нет, не так все просто. Не так все просто.

Это может в едином, совершенно в едином крохотном сегменте проскочить, в случайном словосочетании. А точнее – в знакосочетании.

Все может написаться совершенно неожиданным образом, и ты увидишь новые предметы и новые пространства. А все может написаться ладно. Еще оно может прозвучать неожиданно фонетически.

И тоже будут пусть микро-, но чудеса.

— Скажите, а вы общаетесь со своими коллегами? Вы себя чувствуете частью какого-то поэтического сообщества?

— Со многими коллегами-поэтами я общаюсь. Со многими – нет.

Частью сообщества я себя ощущаю едва ли. Я внимательно наблюдаю за множеством, большим или малым, но множеством тех своих поэтических сверстников, кому хотя бы от 50 до 60-65 лет, – вот с ними я общаюсь чуть больше.

Собственно, так всегда было и в юности, и так есть сейчас – чуть больше, чем с какими-то своими поющими сверстниками. С теми чуть меньше.

Но во всяком случае наблюдать за стихами чуть питательнее и… ценнее. Впрочем, в чем-то и легче.

Люди, пишущие стихи, живут простодушно. Они не ждут концерта, чтобы обнародовать свою новинку, а живут простодушно, и все тут.

И ты видишь чьи-то стихи, возможно, вполне с долей магии, на Facebook или в журнальной публикации, или в книге.

А люди песенные – это у них особый праздник, они собой дорожат чуть больше. Их поэтический вес, не дай бог, поэтический, или артистический вес в собственных глазах выше среднего. Они более величавы, и можно не уследить за их телодвижениями.

С поэтами я чуть ближе.

— По-вашему музыкальным, исполнителям больше свойственна некая звездность?

— Да, что-то вроде этого. Какая-то эстрадность очень мало кого минует – почти никого.

— Есть кто-то, кого вам приятно слышать? Я о песнях.

— Песни? Это очень даже неплохой вопрос. Не знаю, что вам и сказать.

Первые песни Земфиры, помню, меня тронули и эстетически, и как-то с должной долей неврастении. Мне это нравилось. Стихи Веры Полозковой, например, мне очень нравятся.

А чуть перед этим перманентно – Вера Павлова, я ужасный ценитель и фанат ее стихов. Я люблю стихи Сергея Гандлевского.

Это про стихи. А песенные… Я очень любила стихи автора из Минска Елены Казанцевой.

Ее стихи и песни – это очень своя интонация сейчас она, правда, затихла, Мне очень всегда было сладко и по-хорошему нервно ее слышать, понимаете. Такая щекотка правильная для меня.

И я очень высоко ставлю – конечно, не столько артистически, сколько поэтически и специальным музыкальным образом – очень высоко ставлю Михаила Щербакова.

— Вы песню воспринимаете через мелодию или только обращаете внимание на слова?

— Я очень-очень слежу за текстом. Без этого со мной нет разговора.

Конечно, будет и музыка. Она мною слышится, но без текста со мной нет разговора.

— Скажите, поэт в России сегодняшней, он кто? Он нужен?

Он слышен?

— Конечно, нужен, да. Он часть речи.

И он часть культурной концепции. И он… Понимаете, если бы тут была какая-нибудь идеология, не дай бог, как в годы нашего детства, он бы, конечно был – часть идеологии он, или нет.

Здесь пустота в том месте, где у людей идеология. Пустота.

От этого очень многие в любом случае ощущают пустотность и невостребованность и личностное уныние допускают внутрь себя. Я тоже. И все ностальгируют по какому-то былому – кто по пионерскому галстуку, поколения постарше — по чечетке.

Кто по джазовой музыке, кто – по поступлению в аспирантуру со зрелыми взрослыми целостными экзаменами. Но очень многое выглядит сейчас пустотно и ничтожно.

Но здесь допущены огромные промахи культурные и концептуальные.

Кто такой поэт? Конечно, сегодня он не перст указующий, но все-таки он труженик речи.

Это и так немало.

— С развитием технологий, интернета, упрощения общения ценность поэзии не теряется?

— Я не думаю. Это биологическая, во-первых, функция человека, почти как плавать, как дышать внутри утробы материнской.

— Конечно! Может быть, мода немножко приходит и немножко уходит. Но люди в глубочайшей античности освоили вот это хлоп-хлоп палочкой по дощечке и заметили, что тем самым а) происходит работа мозга, б) происходит работа над сознанием.

Я лично как любитель средневековья страшно тоскую по временам, когда феодал мог погладить по голове поэта, да еще, не дай бог, с какой-нибудь лирой в руках и приблизить его ко двору, и кинуть ему бархатный кошель с деньгами. Совсем не всегда это означало обслужить этого феодала и жизнеописание его феодального семейства написать, а, может быть, означало просто написать от жажды умирая над ручьем, да еще и массово написать. Ценилась поэзия.

Ценилась феодальными домами, ценилась властителями Европы. Но на Руси, конечно, меньше, иначе бы мы имели образцы средневековой поэзии.

У нас их беспардонно мало тут, почти нет.

У нас какие-то хроники, у нас наше сиротливое Слово о полку Игореве, и то оно эпическое. Личностных потрясающих памятников ничтожно мало… Ну, там Плач Ярославны, включенный в Слово о полку… А люди в глубоком средневековье, в X веке и до того – оставим античность сейчас в стороне – писали личностные, абсолютно литературные поэмы, поэзы, оды. Что говорить?

Было бы здорово, если бы мы были: а) востребованны, б) немножко оплаченны, в) тиражируемые, г) если бы мы чувствовали себя людьми.

Скажу очень простую вещь. Не теряя достоинства, не роняя голову на грудь от потери этого достоинства трижды в день, от того, что тебе указывают твое ничтожное место в жизни любой и любая.

Конечно, мне бы хотелось, чтобы слово поэт и звание поэта звучало достаточно гордо. А слово это на Руси хотя и не гордое, но все-таки с особенностями.

Мне бы хотелось, конечно, удержаться за эти особенности.

— Вы говорили об идеологической пустоте. Что сейчас способно ее заполнить?

— Не знаю, что делать. Речь обветшала, поля опустели. Путинизм с умами неглупых, разумных, не необразованных людей сделал что-то необратимое.

Поколение 30-летних рвется к деньгам, и это совершенно справедливо – как к первичным ценностям, без которых нельзя дышать и размножаться. Но инстинкт же ведет – вот тут построить жилище, а вот тут уже завести дитя.

Допустим, тебе 30-35 лет. Ты же не окончательный обмылок.

Вот у тебя уже есть и потомство, и работа. А в работе нет роста.

А потомство чрезвычайно трудно устроить в какое-то учреждение так, чтоб ты продолжал работать и двигаться. Это непередаваемые трудности, с которыми на Руси живут люди, стараясь приспосабливаться.

И все жизненные силы молодого поколения идут, в сущности, на заветный процесс приспосабливания себя к реальным грубостям среды. Все эти силы уходят, но это ужасно и беспардонно. Хотя, иногда видишь очередь, стоящую на Караваджо или на Модильяни, как это было недавно.

Ну, конечно, это смешно, трогательно, но это наши люди, вот и всё. Какие-то признаки прекрасного все еще привлекают взгляд и манят, манят. Ну, потому что это магические вещи.

А так бы все мы уже занимались исключительно выживанием, но вообще мы уже к этому близко.

— То есть, по-вашему, мы находимся на грани?

— Ну, конечно. Да, мы уже за гранью.

Но, поскольку мы здесь удивительные люди, все равно выживаем, и все равно боремся за эти признаки прекрасного, за эти неуловимые огни во тьме.

— Прозвучали слова о потомстве и об устраивании потомства в современном мире. Давайте перейдем к теме семьи.

Вы верите в историю о большой счастливой семье, которая собирается по воскресеньям на обеды?

— У очага? Ну, я не знаю, насколько это реально. Да, такая модель существует.

Мои, например, родители – 20, а то и 25 лет назад – очень старались показать пример этого, были очень добры, благородны, уже пенсионеры, но очень красивы, не упадочны духом. Страшно приветствовали все перестроечное, что тогда обрушилось в руки и на голову. Ринулись за границу, готовили дома вечеринки для детей и внуков и показывали очень умиротворяющий пример немалой семьи, которая может собраться у очага.

Я тоже иногда такие инсценировки – честно говоря, не один раз в году и не три – устраиваю. Насколько это успешно? Понимаете, это же немножко ритуальное действо.

Возможно, под этим есть какие-то подводные течения. Возможно, кто-то из детей грызется, а кто-то из внуков дерется, а кто-то из невесток так и не научился зажарить индюшку, а кто-то из мальчиков путает новозеландское вино с французским, но это можно пережить.

Расположение людей друг к другу, принесение в руках, вручную что-то от старших младшим, это очень важно. Мне кажется, это модель работающая.

Вероника Долина: Не хочу быть слишком взрослой

— Ваши ощущения, когда вы стали бабушкой в первый раз? Ощущения бабушки и ощущения мамы, как они соотносятся?

— Я не знаю, что вам тут рассказать. Понимаете, у меня немало было этих приключений в жизни. Когда-то, совершенно до 30 лет, родила дитя, потом второе, потом третье.

Это тоже были приключения. Очень мало кто из моих сверстников тогда так навострился делать.

Потом чуть, еще чуть-чуть позже – у меня уже было трое – и мои сверстники за это дело немножко взялись… Некоторые принялись, как за немножко праздничное занятие, как за поставку праздника себе в дом своими руками. Но все равно нужно было дальше заботиться.

Дети должны были бесконечно быть одеты, обуты, ухоженны, и все, что из этого и за этим следует. Я очень об этом заботилась.

Тогда тоже был вопрос, как этим заниматься, чтобы это не наскучило, и не было монотонно и пошловато.

Внуки – это подобная модель. Дети – это были 50% моей крови, а внуки – 25%. У них есть свои собственные родители, которые готовят котлеты по своей рецептуре.

Сок покупают от той компании, от которой не факт, что купила бы я, и так далее.

— Как вы воспринимаете реальность, в которой есть ваши внуки?

— Ну, конечно, есть какая-то методическая разница в чем-то. Есть какое-то несходство. Но есть и какие-то… Можно сказать, есть некие ненаписанные пособия, которые я рекомендую моим детям.

Иногда они им следуют.

— Ненаписанные пособия – это что?

— Как выращивать детей. Как сделать, чтобы он был здоров, чтобы он был дружелюбен, как сделать, чтобы он был симпатично одет, в песочнице не кидался на окружающих.

— Это все основано на вашем личном опыте?

— Конечно, уж не без этого.

— Это какое-то собственное знание о том, как растить детей?

— Да, конечно. А что может быть интереснее собственного опыта?

Есть еще кое-что, есть опыт – это в первую очередь.

— Есть еще кое-что – это вы что имели в виду?

— Есть книги по психологии. Есть упомянутый мной сегодня раз пять мир прекрасного, который страшно многому обучает – как постричь ребенка, как одеть ребенка.

Приглядись немножко, вдруг тебе понравится? Не думай, что дитя в музейной раме – это только дитя в музейной раме.

Вдруг ты увидишь неуловимое сходство со своим потомком? Тогда можно и своего оформить под этого, музейного. Вдруг так будет интересно?

Вдруг это образ?

— Если я вас правильно понимаю, то этот процесс создания образа своего ребенка, кроме личного опыта, это еще…

— Из разных источников, конечно.

— А у вас есть? Просто очень часто матери занимают позицию я лучше знаю, я мать, я лучше знаю.

— Я не авторитарна. У меня есть некий авторитаризм, но я стараюсь с ним бороться сама и тщательно скрываю от потомков, хотя бывает, что я говорю железным голосом и указую чугунным перстом.

Это бывает, но я стараюсь, чтобы это хотя бы шло во благо.

— Как ваши родственники реагируют на такие железные интонации?

— Есть передергивающиеся. Есть согласно кивающие.

Теперь уже большая часть моих детей очень взрослые, и нельзя никого обидеть своей авторитарностью, хотя это возможно.

— Как вы выстраиваете границы общения с детьми?

— Ну, мой бог, не знаю, про что вам рассказать. Дети живут, все трое взрослых детей живут отдельно, четвертый, хоть и младший, и то уже вспархивающий на месте… Живут отдельно своими семьями, домами со своим потомством, со своим землеустройством.

Стараемся быть в контакте телефонном все время, в контакте фэйсбучном много, в контакте личностном пару раз в неделю.

Вероника Долина: Не хочу быть слишком взрослой

с мужем Александром, сыном Матвеем и внучкой Даниелой, 2008 год

— Когда, по-вашему, приходит время отпустить?

— Они абсолютно живут на воле. Они не подконтрольны мне. У них огромные работы, поездки и свой семейный опыт.

Но мы все же немного друг с другом интегрированы.

— У вас младший сын, который, как вы говорите, вспархивает, ­– вот именно этот момент – когда.

— Когда угодно. По мне, можно покинуть дом лет и в 14 уже, а можно в 16, а можно в 18.

— То есть вы отдаете это на решение непосредственно человека?

— Да-да-да. Судьба важна, да.

Я с легкостью отпущу. По мне, ничто так не важно человеку, как свобода, как вкус её.

— Вы испытываете потребность в уединении?

— Небольшую. Я была молодой женщиной с 19 лет замужем и детей выращивала долго, почти до 30 лет в однокомнатной квартире. И у меня нет устойчивого навыка быть в уединенном состоянии.

Когда-то я, даже падающая с ног от разного вида усталости, ползла к месту, где играли трое детей, и там припадала щекой хоть к какой-нибудь лежанке, потому что гул детских голосов был для меня совершенно естественной, питающей даже мой слух, средой. Сейчас мне иногда нужно что-то.

Кое-что изменилось. Я же бываю во Франции на 40-50% времени в году.

Я бываю там и одна, и почти одна, и с кем-то из внуков. Какая-то слуховая моя мембрана, конечно, немного изменилась.

— Как вы переносите это состояние тишины?

— Ну, редко эта тишина бывает полной. Что-то живое должно быть.

У меня очень немало работает телевизор и очень много… Теперь уже многие так привыкли, и я тоже, существует интернет. Постоянный поток новостей течет через меня, и я стараюсь в день одно-два стихотворения писать.

— То есть у вас это абсолютно не прекращающийся процесс?

— Скажите, у вас были когда-нибудь мысли: если не поэзия, то что?

— Мысли были и сколько угодно. Во-первых, есть перевод, которому я очень с удовольствием бы служила.

Во-вторых, есть маленькая педагогика. Я бы занималась с детьми, но не тривиально, а так, чтобы это не было в школьном русле и не в каком-то методическом, с узкими рамками, пространстве. Два года, например, я вела маленькую группу с маленькими детьми от 3 до 6-7 лет – до школы.

Мы занимались сказками, поэзией, чуть-чуть музыкой, песенками. Но, в основном, на базе поэзии и сказки.

Моя задача заключалась в том, чтобы вставить им, насколько получится, вручную, маленький такой магический чип, чтобы они в школу попали не просто житейскими маленькими москвичами, а заряженными таким сказкообразованием. Чтобы они сказки знали, чтобы они сказку умели сочинить, чтобы они сказку умели драматургически оформить, хорошо рассказать.

С моей точки зрения, такой человек отличается от того, кто этого ничего не умеет.

— Почему вы прекратили этим заниматься?

— Некогда стало. Я в прошлом году уехала во Францию почти на полгода.

Это были воскресные занятия. Я, когда знала, что буду каждое воскресенье в Москве, я тогда себе такой курс взяла, детей созвала и два года этим занималась.

Потому что это, как все педагогическое, требует абсолютно методического подхода.

— В интервью Дмитрию Брикману вы сказали про 14-летнюю девочку, которая смотрит на вас из зеркала. Почему именно такое?

Почему именно такой возраст?

— Это переходный период, так называемый пубертатный. Эта девочка с хмурым видом, с неустойчивостью в эмоциональном и тем более опытном мире. Мне дорог этот возраст, и в некотором роде, я считаю, что мне вшита капсула именно этого возрастного состояния – неопытности, недооформленности, хмурой физиономии, которая старается видеть перспективу, но наблюдает эту перспективу с хмурым видом вот этой неустойчивости.

Мне дорог фактор неустойчивости подросткового состояния. А взрослую устойчивость я не уважаю.

Вероника Долина: Не хочу быть слишком взрослой

— Это удивительно, потому что наоборот, обычно все дети из состояния этой неустойчивости стремятся попасть в мир взрослых.

— Реально, наверное, так. Но мне дорога та вибрация именно того времени.

— И она вам помогает писать?

— Она у вас постоянно присутствует или это какой-то момент?

— Нет-нет, это постоянно. Это постоянный поток.

У меня такая навигация. Навигация.

Я могу отклониться и снова клонюсь туда. Постоянно возвращаюсь, потому что не хочу быть слишком взрослой.

О admin

x

Check Also

Какие продукты полезны для сердца и сосудов?

Правильно питание – залог здоровья. Всем известна эта фраза. Если человек питается правильно, употребляет только полезные продукты, то он только помогает своему организму. Сердце выполняет одну из ключевых функций в организме – перекачивает кровь для осуществления полноценного обмена веществ как в органах в целом, так и в каждой отдельно взятой ...

Красивые места для фотосессий в Саратове

Небольшой обзор мест для фотосессии в Саратове Хотите провести шикарную фотосессию? Для жителей Саратова, мы подготовили список красивых мест для фотосессий в Саратове. Вам потребуется лишь умение получаться фотогеничным на фотографии, сносная камера (хорошая мыльница или полу-профессиональная зеркалка), и умение красиво запечатлеть кадры. И так приступаем. Красивые места для фотосессий ...

Мумие для волос: отзывы, для роста, в шампунь, применение

Мумие своими полезными свойствами было известно еще в глубокой древности. Добывая целебное средство высоко в горах, наши предки изготовляли из него лекарства практически от всех болезней. Сегодня мумие также имеет большую значимость, как в традиционной, так и в народной медицине. И в статье мы расскажем вам о том, чем полезно ...

Как правильно красить губы красной помадой, модные оттенки помады

Кому идёт красная губная помада? Как подобрать оттенок красного для своего типа красоты? Как правильно носить красную губную помаду? Красная губная помада – это нестареющая классика макияжа. Всегда модные карминовые оттенки, как правило, являются основой меняющихся тенденций. Несмотря на это, мало кто из женщин делает ставку на этот, всегда модный, ...